Нисаханым Рагимова: Без мастеров нет школы, без школы нет преемственности

Моя героиня смотрит на азербайджанский танец глазами человека, который знает цену сцене, школе и настоящему мастерству. В ее словах нет случайной ностальгии, а есть профессиональная тревога, точность педагога и любовь к искусству, которому она посвятила жизнь. О том, почему национальный танец нуждается не столько в аплодисментах, сколько в памяти, дисциплине, педагогах и честном разговоре о будущем национального хореографического искусства, мы беседуем с руководителем народного танцевального ансамбля «Чинар» при Азербайджанском медицинском университете Нисаханым Рагимовой. 

-Сегодня национальный танец все чаще выходит из академической сцены в социальные сети, шоу-программы, свадебную индустрию и коммерческие проекты. Где, на Ваш взгляд, проходит опасная граница между живым развитием традиции и ее упрощением до внешнего эффекта?

-Знаете, для меня эта граница проходит там, где танец перестает быть искусством и превращается в обслуживающий эффект: красивую картинку для застолья, шоу или быстрой эмоции.

Я очень хорошо помню один эпизод. В 1969 году, когда я окончила училище и пришла в Азербайджанскую государственную филармонию имени Муслима Магомаева, а именно в застуженный коллектив Азербайджанский государственный ансамбль песни и танца имени Фикрета Амирова, буквально через два месяца нас пригласили на какое-то мероприятие в ресторан «Дружба», который тогда находился на Нагорном парке. Нас, женскую часть ансамбля, одели в национальные костюмы, у каждой был свой сольный образ, и вечером отвезли туда.

За столом сидел тогдашний министр культуры Рауф Гаджиев. Напротив меня. Рядом с ним – Амина ханым Дильбази. Руководителем ансамбля тогда была Хумар ханым Зульфугарова. Нас посадили за стол, мы вроде бы участвовали в общей атмосфере вечера, но потом заиграла музыка, и мы стали танцевать.

Честно говоря, меня это тогда сильно потрясло. Даже внутренне оскорбило. Я не могла принять, что профессиональные артисты, люди сцены, должны выступать в ресторане, в такой обстановке, перед публикой, которая воспринимает танец не как искусство, а как часть застольного развлечения. Для меня это было болезненно и неприятно.

Сегодня, конечно, ситуация стала другой. Профессиональные артисты выступают на свадьбах, в ресторанах, в шоу-программах, участвуют в коммерческих проектах. Я не могу сказать, что приветствую это. Но и осуждать людей не имею морального права. Жизнь стала очень тяжелой и дорогой. У всех семьи, дети, бытовые заботы. Сегодня деньги нужны буквально на каждом шагу: роддом, детский сад, школа, питание, одежда, коммунальные расходы. Все требует средств. Поэтому многие идут туда не от хорошей жизни, а ради заработка. 

Среди них есть и мои ученики, и знакомые. Я понимаю их человечески. Но как профессионал вижу и другую сторону: это неизбежно отражается на уровне артистов. Усталость, постоянная погоня за заработком, бытовое напряжение постепенно переносятся и на большую сцену. Появляется формальное отношение к профессии, снижается отдача, уходит внутренняя собранность, та самая сценическая концентрация, без которой танец становится пустой формой.

Я уже не говорю о том, что сегодня в нашем Альма-Матер, ныне Бакинской академии хореографии, происходит то же самое, т.е. студенты порой привлекаются к мнимой художественной части свадеб. Поэтому вопрос Академия – это отдельная тема, которая требует отдельного разговора.

Могу сказать одно, я не так часто бываю на спектаклях, но, когда прихожу, многое замечаю. Это видно и в классическом балете, и в национальном танце. Видно по выразительности, по дисциплине тела, по энергетике, по отношению к сцене. К сожалению, общий уровень танцевального искусства сегодня заметно снизился.

Традиция должна жить, развиваться, выходить в новые форматы — это естественно. Но опасность начинается тогда, когда национальный танец теряет достоинство, глубину и внутреннюю культуру, превращаясь только в красивый внешний жест. Танец может быть современным, ярким, зрелищным, но он не должен терять своего лица. Иначе от искусства остается костюм, музыка и эффектная поза — а душа исчезает.

-Вы принадлежите к поколению артистов, для которых азербайджанский танец был школой дисциплины, внутренней культуры и национального характера. Не кажется ли Вам, что современная сцена иногда теряет эту строгость формы ради скорости, яркости и мгновенной реакции зрителя?

-Да, безусловно. В наше время и дисциплина, и сама культура внутри коллектива были совершенно иными. Прежде всего существовало глубокое уважение к старшему поколению. Причем уважали старших не за звания — народный артист, заслуженный артист или какие-либо регалии, — а именно за возраст, опыт, путь, который человек прошел в искусстве.

С первых месяцев, буквально с первых шагов в коллективе, я стала солисткой. Алибаба муаллим Абдуллаев сразу заметил меня, увидел во мне сценические данные. Хумар ханым Зульфугарова, которая была моим руководителем и педагогом, тоже выделяла меня и многое сделала для моего профессионального становления.

Позже, в 1973 году, когда я вернулась в ансамбль после двух лет работы у Рашида Бейбутова, Роза ханым Джалилова, став руководителем танцевальной группы, фактически передала мне свой сценический багаж. Она уже уходила на пенсию как исполнительница, но продолжала работать как руководитель, и именно тогда ко мне перешли многие ее танцы, ее школа, ее пластика, ее особое понимание женского азербайджанского танца.

Среди этих номеров были Ceyran, Naz eləmə, Lalələr, «Иранский танец» и другие сольные и дуэтные постановки. «Иранский танец» был массовым номером: там звучало хоровое исполнение, женская танцевальная группа создавала общий рисунок, а в центре исполнялось соло. Первой исполнительницей этого соло была Роза ханым, второй – Афаг Меликова, а третьей стала я. 

Отдельное место в моей творческой биографии занимали постановки Алибабы Абдуллаева. Он поставил на меня сольный танец с бубном – Qavalla rəqs на музыку Саида Рустамова к песне Getmə, getmə gəl. Хумар ханым Зульфугарова также ставила на меня сольный и дуэтный танцы, в том числе номер на музыку Алекпера Тагиева – это было попурри из трех его песен.

Конечно, особым, можно сказать, коронным моим танцем на протяжении всех двадцати лет работы в ансамбле был Naz eləmə. Я исполняла его с разными партнерами: с Горхмазом Гурбановым, Кямилем Дадашевым, Азадом Гусейновым, который был прекрасным дуэтным партнером, а в последние годы – со своим супругом Авязом Гасымовым.

Дисциплина тогда была очень строгой. Опоздания, нарушения, небрежное отношение к работе — все это было исключено. Но важно и другое: нас так воспитывали, что сама мысль о нарушении дисциплины казалась невозможной. Отношение к сцене было серьезным, почти священным.

-А какими были сами танцы?

-Танцы были намного интереснее, содержательнее, выразительнее. Особенно больно мне говорить о женском танце, потому что сегодня он во многом потерял себя. В нем стало меньше выразительности, меньше женственности, меньше лирики. А ведь лирика — это душа женского азербайджанского танца. Сегодня почти исчезли сольные и дуэтные номера. На сцене часто видно одно: артисты стремительно выбегают, крутятся, вертятся, бегут в одну сторону, затем в другую. Движения исполняются формально, без внутреннего смысла.

А ведь в нашем танце каждое движение имеет значение. Были süzmə, sındırma, burcudma, gözə sürmə çəkmə — тончайшие элементы, которые надо было не механически показывать, а проживать. Лицо должно было говорить. Sındırma исполнялась на уровне груди, и в этом было чувство, характер, состояние. Каждое движение обращалось к зрителю, передавало мысль, настроение, образ. У каждого танца был свой характер, своя драматургия, свое дыхание.

Сегодня же многое стало похожим одно на другое. Особенно обидно мне за мой родной Ансамбль песни и танца. Он всегда отличался от Государственного ансамбля танца тем, что его номера были сюжетными, связанными с хором, пением, словом. Там танец жил вместе с музыкой и голосом, был частью единого сценического организма. К сожалению, сейчас у меня складывается ощущение, что нынешний руководитель Джейхун Губадов словно соревнуется с Государственным ансамблем танца. В результате танцы становятся похожими: что там, что здесь — особой разницы уже почти не видно. Хор, который раньше был важнейшей частью сценического действия, фактически отодвинут на задний план. Танцы идут практически без его сопровождения, а в прошлом это было бы совершенно неприемлемо. Поэтому я должна сказать откровенно: к сегодняшнему исполнению и постановке танца я отношусь критически. Мне больно видеть, как из искусства уходит глубина, из формы – строгость, из женского танца – лирика, а из сцены – та внутренняя культура, на которой держалась настоящая школа азербайджанской хореографии.

-В азербайджанском женском танце огромную роль играют достоинство, мера, пластика рук, взгляд, внутренняя сдержанность. Можно ли сегодня научить молодую танцовщицу не только движениям, но и тому особому состоянию души, без которого танец превращается в красивую гимнастику?

-Конечно, можно. Танцовщицу можно научить выразительности, пластике, женственности, внутренней собранности. Но для этого мало одних природных данных, хотя фактура, тело, музыкальность, пластичность, безусловно, имеют значение. С этими данными педагог работает, развивает их, раскрывает. Главное — чтобы сам педагог был по-настоящему грамотным.

И я говорю не только о знании школы, основы, техники. Грамотный педагог должен уметь донести смысл движения, объяснить его характер, разложить каждую деталь по полочкам. Он обязан понимать музыку: какой танец исполняется под какую мелодию, какой у него внутренний рисунок, темперамент, дыхание. Потому что азербайджанский женский танец — это всегда состояние. Там важны не только руки, взгляд или осанка, а мера, достоинство, воспитание тела и души.

Вы, конечно, и сами прекрасно знаете: быть хорошим танцором, даже трижды народным артистом, еще не означает быть хорошим педагогом. Педагогика — это отдельный дар, отдельная ответственность. Например, Роза Алиевна Худагулу, насколько я помню, не была великой балериной, но была великим педагогом. Именно она поставила нам осанку, научила заноскам в танце, верчению, прыжкам. То же самое можно сказать о Хумар ханым Зульфугарова – прекрасный педагог. И, конечно, Лейла ханым Векилова – великолепный, большой педагог.

-Вы сами пришли в педагогику после большого сценического опыта. Как начинался ваш преподавательский путь, и почему, на ваш взгляд, сегодня в хореографическом образовании иногда страдает уровень?

-Я знаю это по себе. Пять лет я проработала в хореографическом училище рядом с такими мастерами, как Лейла ханым, Роза Алиевна и другие. Именно Лейла ханым привела меня туда. Когда в 1992 году я вышла на пенсию, она пригласила меня работать педагогом, потому что знала мои данные, мои возможности, мое отношение к профессии.

Но даже начав преподавать, я продолжала учиться. Ходила на уроки к другим педагогам, делала записи, наблюдала, анализировала, впитывала опыт. Когда сдавала экзамены, я внимательно относилась к каждому замечанию, каждому совету. Для меня это тоже была школа.

Помню один очень важный случай. Проработав буквально год, я сдавала государственный экзамен — и не со своим классом, а с классом Закира и Лейлы Агаевых. Они уехали в Москву сдавать экзамены и в мае фактически оставили свой выпускной класс. Причем народно-сценический урок у них уже был готов, а урока азербайджанского танца у девочек совершенно не было.

У меня было всего восемь занятий. Как известно, уроки проходят два раза в неделю, значит, за месяц — восемь уроков. И за это время я поставила девочкам полноценный урок. До меня в классе азербайджанского танца станка не было. Лейла ханым как бы между прочим сказала: «Ты бы и станок сделала». И я сделала — и станок, и середину.

На экзамене присутствовало, наверное, человек пятьдесят. Были покойная Рафига ханым Ахундова, Римма ханым Мамедова, представители министерства, педагоги училища, специалисты по профобразованию, технические работники — казалось, собрались все. И все остались в восторге. Я до сих пор вспоминаю это с большой радостью и гордостью.

-А как все обстоит сегодня?

-Сегодня ситуация иная. В Бакинской академии хореографии, как мне кажется, подход стал более формальным. Года два назад, может быть, год назад, точно уже не помню, я пришла к своим коллегам, Майре Алмасзаде и Людмиле Гасановой. Они вдруг предложили: «Давай иди к нам работать». Я ответила: «Если возьмут, конечно, не откажусь».

Но с ректората поступил вопрос о том, есть ли у меня высшее образование, т.е. диплом? Я сказала: «Нет». Когда в нашем институте открылось соответствующее отделение, девочки звали меня: «Иди, получи диплом, обучись». Но тогда были семейные обстоятельства, бытовые проблемы, не было времени, и я отказалась.

Потом последовал второй вопрос: «А звание есть?» Я ответила: «Нет, не заслужила». И вот по этой причине меня не взяли.

Хотя в свое время Лейла ханым Векилова взяла меня педагогом, и я пять лет проработала в училище. Почему ушла – сейчас не хочу подробно говорить. Причиной была Хумар ханым. После того самого госэкзамена, который я сдала и которым все восхищались, произошли обстоятельства, о которых мне не хочется вспоминать. Скажу коротко: из-за этого я и ушла.

Сейчас, к сожалению, многое решается иначе: есть диплом, есть звание – пожалуйста. А является ли человек настоящим педагогом, способен ли он передать школу, характер, культуру танца — этот вопрос порой остается на втором плане. Поэтому, на мой взгляд, и уровень начинает падать.

Но я хочу сказать и хорошее. Мне радостно видеть, что сегодня педагоги вместе с учениками или студентами ездят на фестивали — в Казахстан, Узбекистан, Турцию и другие страны. Это очень важно. Для учеников это практика, сцена, встреча с другой школой, другой энергетикой. Для педагогов — тоже опыт, возможность увидеть, сравнить, набраться нового. И это, конечно, радует. Главное, чтобы за внешней активностью не терялась сама суть: азербайджанский танец должен оставаться искусством достоинства, внутренней культуры и живой души.

-Нисаханым, почему все же уровень владения танцем и образования в этом направлении у нас упал?

-Здесь есть несколько причин, и говорить об этом нужно честно. Раньше, особенно в советское время, набор в хореографическое училище был гораздо шире и разнообразнее. Это была действительно многонациональная среда: учились азербайджанцы, русские, армяне, дети из смешанных семей. И самое главное — среди них было много детей с ярко выраженными природными данными.

Тогда была возможность выбирать. Педагоги видели ребенка с пластикой, с осанкой, с музыкальностью, с хорошими ногами, руками, корпусом, с внутренним чувством ритма — и понимали, что из него можно что-то вырастить. Конечно, талант и душа тоже имеют огромное значение, но сначала должны быть данные, материал, с которым педагог может работать. Хореография ведь очень требовательное искусство: одного желания мало. Нужны тело, характер, дисциплина, музыкальность и терпение.

Сегодня собрать детей с такими данными стало сложнее. Изменилось время, изменились семьи, изменились интересы детей. Раньше родители часто воспринимали хореографическое образование как серьезный путь, как профессию, как школу характера. Сейчас многие хотят быстрый результат: чтобы ребенок красиво выступил, получил аплодисменты, поехал на конкурс. Но настоящий танец требует долгой, кропотливой работы – у станка, в классе, в дисциплине, в ежедневном повторении.

Есть и другая проблема: раньше отбор был строже. Если у ребенка не было данных, ему могли честно сказать, что профессиональная сцена — это, возможно, не его путь. Сейчас иногда берут больше детей, но не всегда достаточно внимательно смотрят, есть ли у них настоящая база для профессии. А когда слабее исходный уровень, педагогу становится труднее довести ученика до высокой школы.

Кроме того, большое значение имеет сама педагогика. Хороший педагог должен уметь раскрыть ребенка, поставить корпус, руки, взгляд, объяснить характер танца, научить слышать музыку. Азербайджанский танец нельзя выучить механически. Там важны достоинство, мера, внутренняя культура. Если все сводится только к движениям, танец становится внешним, красивым, но пустым.

Поэтому я бы сказала так: уровень упал не из-за одной причины. Стало сложнее найти детей с сильными природными данными, ослабла система строгого отбора, изменилось отношение к профессии, а иногда и сама педагогическая школа передается уже не так глубоко, как раньше. Но это не значит, что все потеряно. Талантливые дети есть и сегодня. Просто их надо искать, беречь, правильно воспитывать и давать им настоящую школу, а не только сценический эффект.

-В современном мире многие народы ведут борьбу за свое культурное наследие: кто-то сохраняет его, кто-то присваивает чужое, кто-то превращает традицию в туристический продукт. Насколько, по Вашему мнению, Азербайджан сегодня системно защищает свою хореографическую память – имена мастеров, постановки, архивные записи, школу исполнения?

-На мой взгляд, Азербайджан сегодня находится в очень важной точке: мы уже хорошо понимаем, что хореографическое наследие – это не украшение культурной витрины, а часть национальной памяти. Танец хранит характер народа: его походку, внутренний ритм, чувство достоинства, представление о красоте, мужестве, женственности, празднике и боли. В этом смысле азербайджанская хореография – живая летопись, написанная телом, жестом, взглядом, пластикой.

Системная защита этой памяти начинается с признания имен. Без мастеров нет школы, без школы нет преемственности, без преемственности традиция быстро превращается в сценический сувенир. Поэтому особенно важно сохранять и постоянно возвращать в культурный оборот имена тех, кто формировал язык азербайджанского танца: выдающихся исполнителей, балетмейстеров, педагогов, руководителей ансамблей, людей, которые создавали постановки, передавали манеру, стиль, сценическую культуру, понимание национального характера.

Но одних красивых слов здесь мало. Хореографическая память требует архива. Требует записей, фотографий, нотных материалов, воспоминаний, методических разработок, видеодокументов, реконструкции старых постановок, фиксации региональных особенностей танца. Потому что танец — искусство ускользающее: спектакль закончился, занавес опустился, и если его не сохранить, он может исчезнуть быстрее, чем рукопись или картина. В этом смысле каждая архивная запись народного танца, каждая видеохроника выступления, каждый педагогический комментарий мастера имеют ценность культурного документа.

Сегодня в Азербайджане многое делается для сохранения этой памяти: работают профессиональные ансамбли, вроде бы развивается хореографическое образование, продолжается сценическая жизнь национального танца, молодые исполнители учатся у носителей школы. Однако я бы сказала так: защита наследия должна идти еще глубже. Нам нужна мощная цифровая база азербайджанской хореографии, единый национальный архив танца, где были бы собраны имена мастеров, постановки, видеозаписи, биографии, интервью, региональные варианты, история костюма, музыкальное сопровождение, педагогические методики. Это уже вопрос культурной безопасности.

-Сегодня азербайджанский танец порой подвергается плагиату, как же быть в таком случае?

-Совершенно верно. Важно защищать азербайджанский танец от поверхностного копирования и чужого присвоения. Когда у народа есть архив, научная школа, профессиональные публикации, видеодоказательства, международная презентация своего наследия, тогда его культуру сложнее исказить или выдать за чужую. Хореография в этом смысле становится и искусством, и документом, и аргументом. Но самая тонкая часть защиты – это школа исполнения. Можно записать движение, можно зафиксировать комбинацию, можно описать костюм, но, если исчезнет внутренняя манера – та же осанка, мера, благородство, энергетика, национальный вкус, - танец потеряет душу. Азербайджанский танец силен именно этим: в нем есть темперамент, гордость, изящество. Эту меру нужно передавать от педагога к ученику как драгоценный код.

Поэтому я убеждена: Азербайджан защищает свою хореографическую память, но впереди стоит еще более крупная задача – превратить это наследие в стратегически организованную культурную систему. Чтобы имя каждого мастера было сохранено, каждая значительная постановка изучена, каждая архивная запись оцифрована, каждая школа исполнения продолжена. Потому что народ, который бережет свой танец, сохраняет не только искусство. Он сохраняет свою походку в истории.

-Вы много лет передаете опыт молодым исполнителям. Если говорить откровенно, какая самая большая проблема стоит сегодня перед азербайджанским национальным танцем?

-Если говорить откровенно, главная проблема азербайджанского национального танца сегодня – это разрыв живой преемственности. Все остальное вытекает из него: и нехватка сильных педагогов, и не всегда точный вкус публики, и давление массовой культуры, и необходимость более системной поддержки. Танец нельзя сохранить только костюмом, музыкой или красивым выходом на сцену. В нем должна жить школа – дыхание мастера, дисциплина корпуса, культура жеста, понимание характера народа. Молодой исполнитель может выучить движение, но, если за этим движением нет памяти, внутренней гордости и художественной ответственности, танец превращается в эффектный номер, а не в национальный код. Сегодня особенно важно, чтобы опыт старших мастеров не оставался в воспоминаниях, а переходил в классы, архивы, методики, постановки, живое наставничество. Массовая культура быстро меняет вкус зрителя, но сильная школа способна воспитать и исполнителя, и публику. Поэтому главный вопрос не в том, как удержать прошлое, а в том, как передать его будущему так, чтобы оно звучало современно, достойно и по-азербайджански глубоко.

Абульфаз Бабазаде

культуролог-японовед, 

публицист и критик искусства,

член Союза журналистов Азербайджана,

вице-президент АКА «Симург»