Откровенный разговор с молодым актером и режиссером Бахрузом Алиевым

Мой герой принадлежит к тому поколению молодых артистов, для которых сцена является своеобразной территорией характера. В его биографии сошлись балетная школа, московская театральная закалка, режиссура, кино и армейский опыт. Ведь это действительно редкий набор для человека искусства, привыкшего мыслить телом, слышать музыку паузы и видеть спектакль как живую партитуру.

Он говорит о профессии слишком правдиво и ассоциирует ее с дисциплиной, страхами, свободой, служением ремеслу, ценой выбора и той внутренней честностью, без которой актер быстро превращается в исполнителя чужих жестов. В этом разговоре Бахруз раскрывается как молодой актер, режиссер и человек, который ищет в театре не столько эффект, сколько смысл, ради которого зритель однажды выходит из зала чуть другим, чем был до спектакля.

-Бахруз, ваш путь выглядит как редкое сочетание трех школ – балета, драматического театра и жизненной дисциплины, полученной в армии. Как именно каждая из этих ступеней сформировала вас как артиста и человека?

-Знаете, я бы к этим трем школам обязательно добавил еще одну – воспитание моих родителей. Именно то воспитание, каким оно было. Я не берусь оценивать его категориями «хорошее» или «плохое», но сегодня понимаю: оно во многом помогло мне стать тем человеком, которым я являюсь сейчас. Если говорить конкретнее, каждый этап моей жизни – балет, театр, армия, семья – дал мне прежде всего дисциплину. Причем не внешнюю, показную, а внутреннюю. Ту самую дисциплину, которая помогает человеку собраться, выдержать трудности, не потерять себя и уметь организовать свою жизнь и работу. Думаю, именно это сегодня особенно помогает мне как артисту и как личности.

-Давайте начнем с балетной школы. Что она дала вам как артисту?

-Балетная школа, прежде всего, дала мне вкус – тот самый внутренний художественный ориентир, который я потом продолжал развивать на протяжении всей жизни. Она воспитала во мне чувство музыки, уважение к старшим, к педагогам, понимание эстетики и, конечно, ощущение собственного тела.

Для артиста это чрезвычайно важно – уметь владеть своим телом, управлять им, чувствовать его как инструмент. Главное – не быть «деревянным», а сохранять пластичность, внутреннюю свободу движения. Потому что сцена сразу чувствует, где есть живое тело, а где просто форма без дыхания.

Я бы еще добавил, что после Бакинской хореографической академии я уже не могу существовать без музыки. Для меня невозможно создавать спектакль без музыкальной основы. Все, что я читаю, все, что воображаю, сначала проходит через музыку, пластику, движение – и только потом через слово. Слово для меня рождается уже после внутреннего ритма.

-Следующий этап вашей жизни связан с армией. Как бы вы охарактеризовали армейский период?

-К армии я готовил себя морально заранее. Понимал, что она вряд ли кардинально меня изменит: мне уже было 22 года, я успел пожить один в другой стране, научился самостоятельности. Служить я пошел примерно через месяц после победы нашей страны в войне. Наверное, мне повезло в том, что я умею быстро перестраиваться. Хотя настоящее осознание того, что я уже в армии, пришло очень конкретно — утром, в шесть часов, когда я проснулся от команды: «Подъем!» Вот тогда внутри сразу все стало на свои места.

Не скажу, что мне было легко, но и не скажу, что было невыносимо тяжело. Я всегда старался находить баланс. По характеру я человек, который в любой обстановке пытается создать для себя хоть какой-то внутренний комфорт – даже там, где, казалось бы, для этого нет никаких условий. Мы с братом ушли служить вместе, служили в Нахичевани. Через три месяца нас разъединили: перевели в разные боевые части. Честно говоря, я благодарен каждому дню, проведенному в армии. Но самое интересное началось именно после перевода в боевую часть. Мне довелось жить в абсолютно разных условиях. Помню, как нас поселили в кунг: посередине узкий коридор, а по краям — трехъярусные полки, на которых мы спали. В первую ночь было особенно тяжело: потолок буквально упирался в лоб. Но вскоре привык. В армии вообще быстро понимаешь: либо приспосабливаешься, либо сам себе усложняешь жизнь. Моей специальностью был гранатомет. Я стрелял из гранатомета и, честно говоря, очень горжусь своей стрельбой. В этом есть особое ощущение — мощное, завораживающее, очень мужское. Позже меня перевели на пост в Садарак — на границу с Арменией, примерно в 300 метрах от армянских позиций. Вначале, конечно, было тревожно. Представьте: вы находитесь в нескольких километрах от главного штаба, напротив вас — три армянских поста, а вас всего восемь человек, причем двое в это время спят. Когда вспоминаю это сейчас, мурашки по коже. И я сразу думаю о ребятах, которые сегодня несут службу на таких постах. После поста меня спустили в стройбат, и там я снова встретился с братом — спустя долгое время. Нас распределили на работы: он разгибал арматуру, а я работал с металлоломом. В день мы загружали по три огромные фуры — каждая примерно по 12 тонн железа. Как ни странно, это было одно из самых любимых моих армейских периодов. Мы тогда уже одной ногой были будто на гражданке: к нам приезжали гражданские, привозили обычную еду, и это создавало совсем другое настроение.

Пользуясь случаем, я хотел бы предупредить всех, кто учился за границей: обязательно апостилируйте диплом заранее. Об этом мало говорят, но это может создать большие проблемы. Перед службой в военкомате мне сказали, что ничего делать не нужно. А уже в армии выяснилось обратное: диплом иностранный, нужен апостиль. А я уже нахожусь в таком месте, откуда просто так не выйдешь.

Я долго просил командиров отпустить меня к нотариусу, чтобы оформить доверенность. Получилось только на шестом месяце службы. И самое интересное: когда мне оставалось служить два дня, мне звонят из штаба и говорят, что в дипломе у меня указано не «бакалавр», а «специалитет», и поэтому, возможно, придется служить еще полгода. В тот момент было ощущение, будто все напрасно. Но, к счастью, мне удалось убедить своего командира поехать в штаб и объяснить ситуацию. В армии меня часто спрашивали, на кого я учился. Поначалу было даже неловко говорить, что я артист, потому что армия — не то место, где это сразу воспринимают правильно. Потом привык. Однажды командир спросил: «А на кого ты учился?» Я ответил: «На артиста». Он посмотрел на меня и сказал: «А мужской профессии не было?» Я ему ответил: «Это самая мужская профессия». Он сказал: «Пошел вон отсюда». Таких ситуаций было много. Но именно армия научила меня важному: приспосабливаться к любой ситуации и правильно выстраивать отношения с людьми – так, чтобы это не вредило тебе, а помогало. Там очень быстро понимаешь цену характера, выдержки, дисциплины и умения молчать тогда, когда лучше промолчать. Поэтому иногда мне снятся сны, будто я снова в армии. 

-Давайте поговорим о дисциплине, которую воспитала в вас Щукинская школа.

- Наверное, это был самый яркий период моей жизни. За эти четыре года я успел прожить, кажется, все, что может прожить молодой человек, оказавшийся один в большом городе. Я влюблялся, обижался, спорил, ругался, жил в удовольствие, делал то, на что, возможно, никогда не решился бы в Баку, — и многое другое, о чем, наверное, лучше оставить за кадром. Честно говоря, первые два года я не очень понимал, где я, кто я и зачем вообще здесь оказался. К счастью, вместе со мной приехали учиться более взрослые товарищи, которые пытались меня чему-то научить, направить, подсказать. Но я по характеру такой человек: пока сам не ударюсь головой — не пойму. Мне нужно было пройти через все самому. Я жил Щукинской школой. Я просто не представлял свою жизнь без этого института. Там была особая атмосфера, свои традиции, свой внутренний кодекс. Например, 31 августа проходила торжественная церемония вручения студенческих билетов: ты выходишь — тебе аплодируют, тебя поддерживают, и ты сразу чувствуешь, что стал частью большой театральной семьи. А потом, по неписаной традиции, вся молодежь ехала гулять в сад «Эрмитаж», где собиралась творческая тусовка из разных театральных вузов.

Каждый год отмечался день рождения Щукинской школы. Было обязательное правило: здороваться со всеми, независимо от того, знаешь ты человека или нет. Казалось бы, простая вещь, но именно из таких деталей и складывалось ощущение Щукинской семьи. Еще одна традиция — первый курс обслуживал дипломные спектакли четвертого курса: ребята делали монтировку, таскали декорации, девочки гладили костюмы. А старшие, в свою очередь, помогали первокурсникам на самостоятельных показах. Это воспитывало не только профессиональную дисциплину, но и человеческую ответственность друг перед другом.

Конечно, студенческая жизнь – больше, чем романтика. Как и многие студенты, ты фактически выживаешь: питаешься неправильно, иногда ешь один раз в день, постоянно уставший, постоянно в репетициях, экзаменах, поиске себя. Но, как ни странно, именно это очень закаляет и учит жизни. Важно и то, что педагоги в Щуке со временем становятся не просто наставниками, а близкими людьми, с которыми можно разговаривать, советоваться, спорить, искать ответы. Ярких историй было много. Одна из самых запомнившихся произошла в метро. Это было на Рождество, а через два дня у нас должен был быть экзамен. Мы вышли из института часов в десять вечера, еле успели в метро, все уставшие, сели в вагон. Там была компания из семи человек – пьяные, шумные, агрессивные. Нас было четверо: три парня и одна девочка. Они начали что-то говорить моему однокурснику, и мне пришлось подойти к ним. Плюс я тогда был не в самом спокойном состоянии: с нами была Анна, девушка, в которую я был сильно влюблен, но взаимности добиться никак не мог. Не знаю, что мной в тот момент управляло – желание показать себя, обида или юношеская горячность, - но я подошел к этой компании, и началась драка.

Это был настоящий экшн: капюшоны на голове, ничего не видно, со всех сторон что-то прилетает. Закончилось все тем, что я был весь в синяках, у ребят - сломанный нос и разбитая бровь. На следующий день наш мастер нас чуть не убил. Экзамен через два дня, а для артиста лицо – это, можно сказать, рабочий инструмент. Но, к счастью, экзамен мы в итоге сдали на отлично. Если вернуться к дисциплине, то Щукинская школа дала мне прежде всего профессию, школу, друзей и ту самую театральную дисциплину, которая помогает мне до сих пор – не только на сцене, но и в жизни. После того как я выучился на артиста, у меня даже появилось ощущение, что я могу освоить любую профессию.

Все эти школы моей жизни - семья, Щука, театр, армия - дали мне свободу. Свободу в проявлениях, в действиях, в высказываниях, в профессии и в понимании самой жизни.

- В актерской профессии часто говорят о служении театру, но Вы делаете акцент именно на служении профессии. В чем для Вас заключается это различие и почему современному актеру так важно не потерять внутреннюю верность своему ремеслу?

-Да, наверное, самый главный принцип, который я вынес из этого периода, — это служение профессии. Именно профессии, а не только театру. Это очень важное различие. Театр, безусловно, является домом для актера, пространством его жизни и творчества. Но прежде всего артист должен служить своему делу – своему ремеслу, своей внутренней правде, своему профессиональному росту. Потому что, если человек служит только конкретному месту, но теряет уважение к самой профессии, рано или поздно исчезает главное — смысл. Сегодня, мне кажется, само слово «служение» во многом утратило свою глубину. Часто на первый план выходят другие вопросы: где больше заплатят, где удобнее, где легче. Это, конечно, тоже часть жизни, и я никого не осуждаю. Но актерская профессия — особая. Ей невозможно заниматься по остаточному принципу. В нее нужно входить с любовью, терпением и внутренней преданностью. Настоящий артист не может каждый раз измерять сцену только материальными категориями. Бывают трудности, бывают обиды, бывает несправедливость. Но если ты действительно любишь профессию, ты не предаешь ее при первом испытании. Мне кажется, именно этому и учит настоящая актерская школа: уважению к ремеслу, дисциплине, внутреннему огню и способности сохранять верность профессии даже тогда, когда путь становится непростым. Современному актеру сегодня особенно важно не потерять это чувство — чувство ответственности перед сценой, перед зрителем и перед самим собой.

-Как опыт танца и владения телом помогает вам и как актеру, и как режиссеру глубже чувствовать сцену, управлять ритмом спектакля и точнее направлять внимание зрителя?

-Если говорить об актерской профессии, артисту крайне важно быть гибким, подвижным, пластичным, свободно владеть своим телом. Для актера важно и существовать в роли психологически, и чувствовать себя органично в движении, в танце, в сценическом пространстве.

Работа с телом помогает избавиться от зажимов, которые в той или иной степени есть почти у каждого актера. У кого-то они проявляются в напряженных плечах, у кого-то — в голосе, мимике, жестах, в каких-то мелких непроизвольных движениях. Когда актер умеет слышать и чувствовать свое тело, он начинает управлять собой гораздо осознаннее. Это уже совсем другой уровень сценического существования.

Если актер владеет танцем, перед ним открываются дополнительные профессиональные возможности — от драматических ролей до музыкального театра, пластических спектаклей и мюзиклов. Кроме того, танец развивает чувство ритма, музыкальность, понимание темпа, умение точно существовать внутри заданной сценической и музыкальной структуры.

Для меня как для режиссера этот опыт тоже имеет огромное значение. Он помогает выстраивать спектакль ритмично, музыкально, как единое живое действие. В моем восприятии сцена всегда существует в движении, в дыхании, в музыке. Даже пауза на сцене должна иметь свой внутренний ритм.

Понимание танца позволяет мне смотреть на спектакль как на большую партитуру. Я обращаю внимание на каждое движение актера, потому что язык тела порой говорит больше, чем слова. Иногда один лишний жест может создать ненужный смысл, увести внимание зрителя или нарушить точность сцены. Поэтому такие вещи нужно очень тонко чувствовать и вовремя убирать.

Для меня также принципиально важно, куда направлено внимание зрителя. Театр воспринимается прежде всего глазами. Если в одной части сцены происходит ключевое событие, а в другой кто-то делает лишнее движение и перетягивает на себя внимание, важный момент может быть потерян. Поэтому пластика, ритм и сценическое движение — это не украшение спектакля, а точный режиссерский инструмент. Именно через них можно управлять вниманием, атмосферой и внутренней энергией сцены.

-Ваш дебют в кино - фильм «Вместе», где Вы сыграли двух братьев-близнецов с противоположными характерами. Насколько сложной стала эта задача психологически и технически, и чему она научила вас как актера?

-Для меня это был очень серьезный и ценный опыт. Я впервые столкнулся с задачей, когда в одном фильме нужно было сыграть двух братьев-близнецов — людей внешне похожих, но совершенно разных по судьбе, внутреннему миру, характеру, реакции на жизнь.

Я очень самокритичен как актер, поэтому не могу сказать, что все получилось именно так, как мне хотелось бы. Но именно такие роли и становятся настоящей школой. Нужно было выдержать большой объем работы, найти разные психологические краски для каждого героя, не смешать их между собой и при этом сохранить правду образа.

Конечно, мне очень помогла актерская школа, которую я прошел в Москве. Большое значение имел и мой театральный опыт — особенно спектакль «Кавказский меловой круг», где за один вечер я играл четыре роли. Это приучило меня быстро переключаться, чувствовать разные характеры, искать точную внутреннюю интонацию.

Отдельно хочу сказать о Фахраддине Манафове. Для меня было огромной честью работать рядом с таким мастером. Это человек большого профессионализма, глубины и удивительной внутренней силы. Он разбирал со мной практически каждый шаг, каждую фразу, каждую паузу. Иногда мне казалось, что я не справлюсь с теми задачами, которые он передо мной ставил, но он всегда поддерживал меня и верил, что у меня получится. Эта вера очень помогала. Работа над фильмом научила меня точнее чувствовать камеру. Театр и кино — это два разных мира. В театре актер существует крупнее: жест шире, голос объемнее, эмоция должна долететь до последнего ряда. А в кино все гораздо тоньше: иногда небольшое движение брови, короткий взгляд или едва заметная пауза уже несут большой смысл. Для меня это стало важным уроком: понимать меру, доверять внутреннему состоянию и не играть больше, чем требует камера.

-Вы выступили режиссером спектакля «Однажды в Париже», который вызвал интерес московской публики. Что подтолкнуло вас выйти за рамки актерской профессии и взять на себя ответственность режиссера?

-Когда я работал в ТЮЗе как артист, у меня постоянно было внутреннее желание сделать что-то по-своему: что-то придумать, добавить в роль, найти какой-то новый нюанс, свое решение. Но мне часто говорили, что это лишнее, что нужно работать так, как работали до меня. И это меня, честно говоря, сжимало. Я чувствовал, что внутри есть потребность не только исполнять, но и мыслить шире – выстраивать, предлагать, создавать.

Потом я ушел в армию, и именно во время службы окончательно понял: мне нужно самому становиться режиссером. После возвращения я снова поступил в Театральный институт имени Бориса Щукина, но уже на режиссерский факультет — на курс Андрея Юрьевича Левицкого, который сегодня возглавляет кафедру режиссуры в Щукинском институте.

Чем больше я учился, тем сильнее меня затягивала режиссура. Мне нравится разбирать материал, актуализировать его, искать в нем сегодняшний нерв. Нравится объяснять артистам свою идею, убеждать их, вести за собой и руководить процессом. В целом создание спектакля для меня – это создание собственного мира. И этот мир я стараюсь очень бережно оберегать.

Спектакль «Однажды в Париже» для меня особенно дорог. Во-первых, это моя первая большая работа. Во-вторых, тема, которая в нем затрагивается, мне очень близка. А еще этот спектакль однажды, как бы громко это ни прозвучало, спас человека от смерти.

После одного из показов я получил от зрителя голосовое сообщение – оно длилось восемь минут. Человек рассказывал, что пережил после просмотра спектакля. Он признался, что долгое время находился в тяжелой депрессии, что в жизни все складывалось очень сложно, и он уже думал о том, чтобы покончить с собой. Но после спектакля у него появилось желание жить дальше.

Я до сих пор не могу до конца объяснить, как это происходит. Казалось бы, я не ставил спектакль о самоубийстве, не делал мрачную драму — это комедия. Но театр устроен удивительным образом: иногда он попадает в человека совсем не туда, куда ты сам рассчитывал, а гораздо глубже. Наверное, именно за это я и люблю театр — за то, что он живой, непредсказуемый, настоящий.

Если говорить об ответственности, то режиссер всегда отвечает за спектакль. Когда спектакль проходит блестяще, обычно говорят: «Какие молодцы артисты!» А если что-то не получилось — значит, виноват режиссер. Вот так и живем.

-Вы хорошо знаете и азербайджанскую сцену, и российскую театральную среду. В чем, на ваш взгляд, различие зрителя в Баку и Москве?

-Очень сложный вопрос, если честно. Тут важно не превратиться в «врага народа», поэтому постараюсь говорить максимально объективно. Иначе это будет уже не интервью, а самообман.

На мой взгляд, зрителя нужно воспитывать с детства. Ребенка надо водить в театр, в музеи, отдавать в творческие кружки, приучать к чтению, к размышлению, к анализу. Ведь литература, театр, искусство в целом — это разговор о человеке. А человек, как бы ни менялись эпохи, в своей сути остается тем же: любит, страдает, ошибается, ищет, борется, мечтает.

Очень важно и то, чтобы в обществе формировались национальные герои в искусстве — личности, за которыми зритель хочет следить, к которым тянется, чье творчество вызывает интерес. Но для этого артистам необходимо давать полноценное образование, пространство для роста и внутренней свободы. Когда творческого человека постоянно загоняют в жесткие рамки, искусство очень быстро превращается в ремесленную рутину.

Есть еще один важный момент — театральная этика. Я бывал на спектаклях, где значительная часть зрителей сидела в телефонах или снимала происходящее на камеру. Это, конечно, разрушает атмосферу. Театр требует присутствия — не только физического, но и внутреннего. Зритель должен быть включен в происходящее, иначе магия сцены просто не рождается.

Если говорить честно, Азербайджану сегодня очень не хватает думающего зрителя. У нас нередко приходят в театр поддержать знакомого артиста, просто провести вечер или потому что это стало модно: сфотографироваться, выложить в социальные сети и уйти. Но зрителя тоже нужно воспитывать. А чтобы воспитывать зрителя, нужны думающие специалисты, системная культурная работа и уважение к самому процессу искусства.

В России, особенно в Москве, ситуация во многом иная. Там театральная среда живет очень активно. На многие спектакли действительно трудно попасть: билеты раскупаются заранее, иногда за месяцы. Студенты готовы стоять, сидеть на лестницах, лишь бы увидеть постановку. Я сам проходил через это в студенческие годы. И это говорит о многом: там театр для значительной части публики — не случайное развлечение, а форма мышления, привычка к внутреннему диалогу. Вот в этом, пожалуй, и заключается главное различие.

-Если говорить откровенно: чего сегодня не хватает азербайджанской сцене для нового рывка – драматургии, продюсерского мышления, театрального менеджмента, смелых режиссерских решений или системной работы с молодыми кадрами?
-Честно говоря, не хватает практически всего, что вы перечислили. Если говорить именно о драматическом театре — потому что опера и балет у нас, на мой взгляд, находятся на достаточно достойном уровне, — то начинать нужно с образования, с Университета искусств.

Я не могу до конца судить, по какой системе сегодня там обучают, но со стороны очевидно: системности не хватает. В театральной профессии фундамент имеет решающее значение. У нас, например, первые полтора года была настоящая школа. Не погоня за большими ролями, не желание сразу выйти на сцену и заявить о себе, а именно формирование артиста. Разные дисциплины, внутренняя работа, понимание собственной природы, освоение профессии изнутри. Нас не баловали главными ролями с первого курса — нас постепенно выстраивали как артистов. И только после этого появляется настоящий результат: люди, у которых театр уже в крови, которые думают не о гонораре в первую очередь, а о профессии, о сцене, о служении искусству.

Театру нужны люди, готовые по-настоящему посвятить себя этому делу. В каком-то смысле — даже жертвовать собой ради профессии. Потому что именно такие люди со временем становятся теми, кто формирует историю театра.

Поэтому, на мой взгляд, необходим серьезный сдвиг — возможно, даже ломка старой системы. Нужна сильная методология обучения, нужны профессиональные педагоги, нужны специалисты, которые понимают, кого и для чего они готовят.

Отдельная проблема — режиссура. Сегодня мы нередко сталкиваемся с ситуацией, когда люди без полноценной режиссерской школы берутся за серьезный материал и, прикрываясь фразой «это мое видение», фактически разрушают автора. Но ведь профессия режиссера тоже имеет свои законы, свою культуру, свои каноны. Этому учат. Это нельзя заменить одним только желанием поставить спектакль.

Есть и еще один болезненный момент — отношение к критике. Когда появляются профессионалы, которые могут указать на ошибки, это часто воспринимается не как повод для диалога и роста, а как личная обида. А без честного разговора развитие невозможно.

Конечно, театру нужны и продюсеры. Нужно понимать, как привлекать нового зрителя — человека, который, возможно, никогда раньше не ходил в театр. Но продюсер в театре тоже должен быть человеком культуры. Он должен разбираться в театре, чувствовать время, понимать зрителя и ясно видеть, что сегодня необходимо азербайджанской сцене.

Нам нужны сильные кадры: режиссеры, сценографы, художники, театральные менеджеры, педагоги — люди, которые точно знают, что делают, а не работают наугад.

Если говорить глобально, азербайджанскому театру нужны люди, способные изменить систему. Это долгий путь, возможно, на десятилетия. Но без такого внутреннего обновления нового большого этапа в развитии сцены, к сожалению, не будет.

-На пути каждого серьезного артиста стоят личности, которые меняют его судьбу. Кого из своих педагогов – в балете, актерской школе и театральной профессии Вы считаете ключевыми наставниками, какие уроки они вам передали и что из их школы Вы несете с собой на сцену сегодня?

-Конечно, в моей жизни были люди, которые сыграли ключевую роль в моем становлении — и как артиста, и как человека.

Первым среди них я всегда называю Пуллумба Мустафаевича Агалыу, о котором, кстати, вы не раз писали портретные статьи. Он дал мне очень многое: дисциплину, внутреннюю собранность и, главное, любовь к профессии. Тогда, в юности, я, возможно, не до конца понимал глубину его требований. Осознание пришло позже — когда сам начал понимать, что значит по-настоящему служить искусству. Сейчас я ясно вижу: его строгость, замечания, требовательность — все это исходило из большой любви к делу и желания воспитать в нас профессиональное отношение к сцене.

Когда я переехал в Москву, в моей жизни появились педагоги, которые дали мне и профессию,  и человеческую опору. Особое место занимает наш покойный художественный руководитель Михаил Борисович Борисов. Это был человек, к которому я мог обратиться с любым вопросом — профессиональным, личным, жизненным. Помню, однажды меня сильно встревожил один сон, и я попросил у него встречи. Он внимательно выслушал меня, спокойно все объяснил, поддержал. Михаил Борисович очень верил в меня, говорил, что меня ждет большая дорога. И сегодня мне очень не хватает его советов, его взгляда, его мудрого слова. Я безмерно благодарен ему за эту веру.

Огромное влияние на меня оказал и Андрей Юрьевич Левицкий — мой педагог по актерскому мастерству и художественный руководитель на режиссерском курсе. Он научил меня отстаивать свою позицию, быть требовательным к себе, точно формулировать мысли, работать с актерами, выстраивать мизансцены и глубоко разбирать материал. Он мог часами обсуждать со студентом работу, пока тот действительно не поймет суть. Для него было важно, чтобы человек не механически выполнял задание, а осознавал его, пропускал через себя. Именно Андрей Юрьевич во многом научил меня профессиональной самостоятельности.

Очень важный человек в моей жизни — Мария Петровна Осовская. Это педагог с большим сердцем, который помог мне раскрыться и как артисту, и как личности. Особенно многое для меня значила наша работа над поэзией Гарсии Лорки. То, что Мария Петровна сумела во мне открыть, я несу с собой до сих пор — и на сцене, и в жизни.

Все эти люди научили меня главному: любви к профессии, дисциплине, ответственности и честности перед искусством. Я стараюсь сохранить это в себе и передавать дальше, потому что убежден: в основе настоящей профессии всегда должна быть любовь.

-Большую роль в судьбе артиста часто играет и семья. Как родители участвовали в вашем становлении, кто первым увидел в вас сценический потенциал, и какую цену семья обычно платит за путь творческого человека?

-Семья, безусловно, играет огромную роль в становлении любого артиста. В моем случае ее поддержка была решающей.

Если бы родители сомневались в моем выборе, если бы они не поверили в меня с самого начала, думаю, мне было бы гораздо сложнее пройти этот путь: получить профессию, решиться на учебу в другой стране, выдержать все трудности. Они поддерживали меня тогда и продолжают поддерживать до сих пор.

Наверное, именно близкие первыми почувствовали во мне сценический потенциал. Но еще важнее другое: они не мешали мне, не останавливали, не пытались навязать другой путь, а дали возможность самому идти к своей цели. Для артиста это очень ценно.

При этом надо понимать: семья артиста тоже платит свою цену. Это постоянные переживания, ожидание, отсутствие привычной стабильности. Иногда — нехватка общения и времени, потому что профессия требует полной отдачи. Бывали периоды, когда родные звонили мне, а я даже не мог ответить. Мы могли не разговаривать по несколько дней, потому что я был полностью погружен в учебу, репетиции, работу над собой.

Но именно такая поддержка помогает не сломаться. Когда у тебя самого появляются сомнения, когда кажется, что сил уже не хватает, семья становится той внутренней опорой, которая не дает остановиться.

Я убежден: за каждым артистом стоит его семья. Даже если об этом редко говорят вслух. И сегодня я понимаю, что все эти переживания, ожидания и жертвы были не напрасны.

Абульфаз Бабазаде

культуролог-японовед, 

публицист и критик искусства,

член Союза журналистов Азербайджана,

вице-президент АКА «Симург»