Как Роза Джалилова превратила танец в язык общения

После ухода некоторых выдающихся личностей культурная жизнь страны меняется сама по себе. Иначе воспринимаются сцена, школа, традиция, само понятие мастерства. Уход народной артистки Азербайджана, выдающейся танцовщицы, балетмейстера и хореографа, кавалера ордена «Шохрат» Розы Джалиловой – именно такое событие. Ее жизнь охватила почти целый век азербайджанской культуры, а имя давно заняло особое место среди мастеров, определивших высокий уровень профессии.

О сцене, дисциплине, доме, славе, достоинстве, памяти, ответственности перед традицией и о той женщине, которая за пределами афиш оставалась матерью, наставницей и нравственным ориентиром, мы беседуем с дочерью Розы ханым Егяной Аслановой.

-Егяна ханым, когда имя Розы Джалиловой звучит сегодня, оно вызывает и восхищение, и трепет, и чувство большой культурной утраты. А какой Вы помните свою маму вне официального величия, вне титулов и сцены?

-Внутри семьи мама всегда оставалась человеком очень собранным, очень ясным и удивительно цельным. В ней никогда не было разрыва между сценической высотой и человеческой простотой. Она могла выйти из яркого света рампы и через короткое время уже быть дома такой же естественной, внимательной, теплой, без позы, без желания производить впечатление. Это, пожалуй, и было одним из главных признаков ее масштаба: она не играла в жизни.

Для нее сцена и танец были главным нервом жизни, тем высоким призванием, которому она отдавала себя почти без остатка. Искусство занимало в ее судьбе такое большое, требовательное и священное место, что даже семья, при всей любви и внутренней привязанности, нередко отходила на второй план. Она принадлежала танцу с той самоотверженностью, которая не терпит половинчатости: сцена требовала дисциплины, полной собранности, жертвенности – и она принимала эти требования как естественный закон своей жизни. И, конечно, для меня мама навсегда осталась женщиной, у которой жест, походка и взгляд были продолжением внутренней культуры. Она жила так, будто каждый день должен был оправдать красоту танца.

-В ее собственных воспоминаниях есть почти поэтическая фраза: танец был с ней с самого рождения, как дыхание, как стук сердца. Ощущалось ли это в семье? Было ли видно, что танец для нее – судьба, а не профессия?

-Безусловно. Это ощущалось во всем. Для мамы танец никогда не находился в категории ремесла, работы по расписанию или сцены как места выхода к публике. Это был способ воспринимать мир. Она чувствовала ритм в разговоре, в походке человека, в том, как меняется настроение воздуха, как звучит музыка улицы, как движется толпа, как ветер касается ткани. В этом смысле танец был встроен в ее природу.

Она сама говорила, что, наверное, танцевала еще в люльке, подстраиваясь под музыку жизни. Это красивая метафора, но в ее случае она очень точна. Мама проживала движение как форму мысли и чувства. Отсюда и ее особая чуткость к интонации, к музыкальной фразе, к пластике человеческого состояния. Она видела в танце не украшение сцены, а язык, через который народ разговаривает с миром и с самим собой. Я с детства понимала: танец для мамы – это и любовь, и дисциплина, и служение. Она никогда не относилась к искусству легкомысленно. Красота в ее понимании всегда требовала труда, меры и честности.

-Огромную роль в ее судьбе сыграл отец, Ваш дедушка, человек серьезный, профессор в тридцать шесть лет, который привел дочь в балетный класс. Как мама рассказывала об этом выборе семьи?

-С особой благодарностью. Она очень ценила, что именно отец первым распахнул перед ней дверь в большой мир искусства. Для человека его склада – академического, строгого, рационального – этот шаг был важным и глубоким, тем более в условия с восточным складом семьи. Он увидел в дочери внутреннюю предрасположенность к красоте формы и захотел дать ей настоящее образование, серьезную школу, высокую профессиональную основу. Он мечтал, что она станет знаменитой балериной, и в этом была не родительская амбиция в бытовом смысле, а вера в ее дар. Мама всегда подчеркивала: семья дала ей не случайный импульс, а направление. Балетный класс стал пространством, где ее природная музыкальность встретилась с системой. Там воспитывались дисциплина, чувство формы, мышечная память, уважение к труду, способность подчинять эмоцию профессиональной задаче. Все это позже сыграло огромную роль в ее национальной хореографии. Можно сказать, что отец привел ее в искусство через классическую школу, а сама судьба уже раскрыла перед ней народный танец как ее истинное предназначение. В этом есть прекрасная логика: путь к подлинной национальной пластике у нее прошел через академическую выучку.

-В тринадцать лет она впервые вышла на профессиональную сцену с танцем “Bala ceyran”. Как она вспоминала этот дебют?

-Да, и всегда с очень живым внутренним волнением. Для нее тот выход на сцену был моментом узнавания собственной судьбы. Она рассказывала, что восторженные аплодисменты после “Bala ceyran” стали не столько радостью юной артистки, сколько внутренним подтверждением: сцена приняла ее, а она приняла сцену как свой мир. В ту ночь, по ее словам, она особенно остро почувствовала, что танец – это язык души.

Ее воспоминания о дебюте никогда не сводились к внешнему успеху. Да, публика встретила ее тепло, ярко, восторженно. Но важнее было другое: она впервые ощутила, как через движение можно передать внутреннее состояние так, что оно становится понятным множеству людей сразу. Это чувство очень сильно определило всю ее будущую творческую философию.

Возможно, именно тогда в ней и родилось понимание ответственности перед зрителем. Аплодисменты для нее были не опьянением, а обязательством. Если сцена открылась тебе, ты должен быть достоин этой открытости.

-Балет дал ей технику и мышление, однако в какой-то момент она очень твердо выбрала народный танец. Причем выбрала резко, бескомпромиссно. Откуда в ней была такая решимость?

-От внутренней правды. Мама была человеком, который очень ясно слышал собственное призвание. Когда она поняла, что ее сердце бьется в ритме народной хореографии, компромисс для нее стал невозможен. Ее знаменитая фраза – по сути ультиматум: либо народный танец, либо уход совсем – многое говорит о ее характере. Это была не вспышка эмоции, а результат глубинного выбора.

Она прекрасно понимала ценность классического балета и никогда не отрицала школу, которую получила. Неслучайно она была безмерно счастлива, когда неожиданно узнала, что моя дочь, ее младшая внучка Аслана, поступила в класс классического танца. Поэтому до конца жизни она относилась к классической школе с благодарностью. Но она также понимала, что балет, при всей своей универсальности, живет по канонам, общим для многих стран и традиций. А народный танец открывал ей иной горизонт – там жила душа народа, его характер, ментальность, память, боль, радость, темперамент, достоинство.

В 1949 году ее переход в Ансамбль песни и танца стал поворотом большого культурного значения. Это решение определило не только ее биографию. Оно повлияло на развитие азербайджанского сценического танца в целом.

-Многие исследователи называют Розу Джалилову одной из тех, кто соединил классический академизм и национальную пластику в единый художественный язык. Как она сама понимала этот синтез?

-Для Розы ханым это не было лабораторным экспериментом или внешней модернизацией народного танца. Она шла от органики. Балетная школа дала ей чистоту линий, ясность конструкции, чувство опоры, музыкальную точность, дыхание формы. Народный танец дал ей внутренний ритм, национальный характер, психологическую правду жеста, духовную окраску движения. И она увидела, что эти два начала могут не спорить, а усиливать друг друга.

Ей было важно, чтобы народный сценический танец не воспринимался как что-то вторичное, наивное или этнографически локальное. Она доказала, что он может быть академичным, глубоким, интеллектуально организованным, профессионально безупречным, сохраняя при этом свою корневую сущность. Это и есть один из ее главных художественных подвигов.

Она очень тонко чувствовала меру. Никогда не допускала, чтобы классическая техника подавляла национальную природу танца. Но и не позволяла народной пластике рассыпаться в бытовую вольность. Ее школа строилась на чистоте, благородстве и внутренней собранности.

-Если говорить о самой природе азербайджанского танца в понимании Розы ханым, как она его ощущала? Что считала в нем главным?

-Для нее азербайджанский танец был живой формой народной души. Она часто говорила и думала в этом направлении: в каждом шаге, в каждом жесте живут чувства предков, их ожидания, достоинство, радости и испытания. Она видела в танце закодированную песнь народа. Отсюда ее удивительно уважительное отношение к пластике, к руке, к взгляду, к паузе, к повороту головы.

Мама считала, что движение должно говорить. Причем говорить ясно, чисто и внутренне честно. Ей было важно, чтобы танец передавал силу, нежность, гордость, женственность, характер, благородство, драматизм, словом, весь спектр человеческого и национального переживания. Поэтому ее исполнение всегда имело психологическую наполненность.

Она умела превращать музыку и движение в живописное полотно. В ее танцах действительно оживали и величественность гор, и степная широта, и каспийская волна, и восточная мягкость, и кавказская гордость. Это было очень азербайджанское искусство по духу и одновременно очень понятное миру.

-Ее танцы “Qaragöz”, “Tirmə şal”, “Nazlana-nazlana”, а затем и постановки, ставшие классикой, зрители вспоминали десятилетиями. В чем, на Ваш взгляд, была магия ее сценического присутствия?

-В редком соединении формы и чувства. Мама никогда не выходила на сцену ради внешнего эффекта. Она не стремилась завоевывать зрителя приемом. Она строила образ изнутри. Поэтому человек в зале чувствовал подлинность. А подлинность всегда сильнее любого декоративного блеска.

Ее сценическое присутствие держалось на нескольких вещах. Во-первых, на безупречной дисциплине тела. Во-вторых, на музыкальности, почти абсолютной. В-третьих, на внутренней интеллигентности жеста. В ее танце все было выверено. Зритель запоминал ее потому, что видел историю, характер, настроение, внутренний мир. Мама умела сделать так, что один поворот головы или один взмах руки рассказывали больше, чем длинное объяснение. Это качество дается редко.

-Ее география гастролей охватывала почти весь мир: Европа, Азия, Африка, Америка. О чем она рассказывала чаще всего, когда вспоминала зарубежные поездки?

-Прежде всего о зрителе. Конечно, она помнила огни Нью-Йорка, храмы Индии, площади Стамбула, другие сцены, города, страны. Но когда мама говорила о гастролях, в центре у нее всегда оставались глаза публики. То, как люди в разных частях мира реагировали на азербайджанский танец, было для нее доказательством универсального языка искусства.

Она очень тонко понимала: успех за рубежом измеряется не экзотическим интересом к далекой культуре, а тем, удалось ли тебе донести систему образов, музыкальную и пластическую мысль так, чтобы она была прочитана сердцем другого народа. И у нее это получалось. Азербайджанский танец в ее исполнении выглядел как цельное художественное высказывание.

Для нее зарубежные поездки были еще и формой культурной ответственности. Она понимала, что представляет страну, школу, традицию, вкус, образ нации. В этом смысле мама занималась культурной дипломатией задолго до того, как этот термин вошел в широкий оборот.

-Между Индией и Эфиопией она открыла для себя бенгальский танец и привезла его на азербайджанскую сцену. В этом есть и смелость, и художественная интуиция. Как она объясняла такой интерес к чужой пластике?

-Мама была человеком глубоко национальным и вместе с тем открытым миру. В ее сознании любовь к своему никогда не означала закрытость к другому. Она умела видеть в чужой культуре красоту, смысл, ритуальность, характер. Бенгальский танец заинтересовал ее именно своей загадочностью, пластической выразительностью, особым внутренним строем.

Но здесь очень важно одно обстоятельство: она никогда не заимствовала поверхностно. Она вникала. Изучала. Пропускала через себя. Пыталась понять не только внешний рисунок, но и внутреннюю энергетику танца. Поэтому, когда она вынесла этот материал на азербайджанскую сцену, зритель почувствовал не чужеродный эффект, а живой художественный жест. Это многое говорит о ее художественном вкусе. Она понимала, что танец – язык мира. Он может пересекать моря и границы, сохраняя при этом уважение к источнику. Такая открытость делала ее искусство современным и свободным.

-Как балетмейстер Роза Джалилова оставила произведения, которые и сегодня воспринимаются как классика. Что отличало ее почерк в постановочной работе?

-Прежде всего мысль. Ее хореография никогда не была декоративным набором удачных находок. Она строила танец как художественную структуру. В ее постановках всегда существовали внутренняя драматургия, связь музыки и движения, ясный образный рисунок, композиционная логика.

Она очень тщательно работала с музыкальным материалом. Для нее музыка была источником смысла. Отсюда рождалось пластическое решение, которое раскрывает музыкальный замысел, а не иллюстрирует его буквально. В этом проявлялась ее зрелость как хореографа. Если говорить о таких танцах, как “Ağ çiçək” и “Durnalar”, о ряде других хореографических работ, сохранившихся в репертуаре на протяжении десятилетий, то их жизнеспособность объясняется именно прочностью художественного каркаса. Они созданы мастером, который думал на длинную дистанцию.

-А какой она была в педагогике? Многие большие артисты не умеют учить. У Розы ханым, судя по всему, получилось создать целую школу.

- Да, педагогика стала естественным продолжением ее сценической миссии. И здесь мама была столь же требовательной, как и к себе самой. Она учила не только технике, но и внутреннему устройству артиста. Для нее осанка была связана с характером, рука – с культурой, выход на сцену – с нравственным состоянием человека. Она всегда говорила ученикам, что талант без дисциплины пуст, а труд без любви тяжел и бесплоден.

Она не воспитывала удобных исполнителей. Она формировала личности, способные не просто танцевать, а нести школу дальше, сохранять ее достоинство, стиль и внутреннюю правду. Мама особенно ценила чувство меры, уважение к форме, точность, благородство сценического поведения и внутреннюю уравновешенность. Для нее танец никогда не был лишь набором движений, он был выражением воспитания, культуры и душевной зрелости.

И я знаю это не понаслышке. Я, ее дочь, сама занималась танцами и на собственном опыте испытала, какой она была педагог. Даже для меня, своей дочери, Роза ханым не делала ни малейших поблажек. Она оставалась строгой, взыскательной, но при этом удивительно заботливой и глубоко внимательной наставницей. В этой строгости не было холодности – напротив, в ней чувствовались любовь, ответственность и желание раскрыть в ученике его подлинные возможности. Человек рядом с ней всегда понимал, ради чего с него требуют, и именно поэтому ее уроки оставляли след на всю жизнь.

В детстве мне посчастливилось ездить с Розой ханым на гастроли. Эти поездки стали для меня настоящей школой жизни, искусства и человеческой культуры. Рядом с ней я с ранних лет соприкасалась с миром больших мастеров, видела сцену изнутри, чувствовала особую атмосферу творческих поездок, репетиций, концертов, встреч и живого общения с людьми, чьи имена вошли в золотой фонд азербайджанской культуры.

Именно благодаря этим гастролям я познакомилась с такими выдающимися личностями, как Шовкет Алекперова, Сара Гадимова, Рамиз Миришли, Васиф Адыгезалов, Муслим Магомаев, Полад Бюльбюльоглу. Для маленькой девочки это были почти сказочные фигуры, но рядом с Розой ханым они становились живыми, близкими, настоящими людьми — с голосом, взглядом, улыбкой, характером, внутренним светом.

Позже, уже повзрослев, я сама выезжала на гастроли с различными коллективами. Среди них были творческие поездки с инструментальным ансамблем «Дан улдузу», художественным руководителем которого была Гюляра Алиева, а также с Мамедбагиром Багирзаде и другими яркими представителями нашей музыкальной сцены. Каждая такая поездка расширяла мой внутренний мир, учила ответственности перед сценой, уважению к зрителю и пониманию того, что искусство требует дисциплины, любви и полной самоотдачи.

Особое место в моей памяти занимает знакомство с маэстро Ниязи, которое также состоялось благодаря Розе ханым. У нас с ним был общий день рождения — 20 августа, и я по-детски спорила с ним, чей день рождения важнее. В этих шутливых спорах было столько тепла, доброты и удивительной творческой энергии, что они навсегда остались в моем сердце.

Помню и другой эпизод: когда маэстро Ниязи выбирал девочек для легендарного танца Розы ханым «Мулейли», я, испугавшись, пряталась за другими девочками, хотя он хотел выбрать меня солисткой. Сегодня я вспоминаю это с улыбкой и легкой грустью: судьба иногда протягивает руку очень рано, а ребенок еще не всегда понимает, что перед ним открывается редкая дверь. Но даже этот момент стал для меня дорогим воспоминанием — частью той удивительной атмосферы, в которой формировалась моя любовь к искусству, сцене и великим людям нашей культуры.

Хотя впоследствии я получила высшее образование в области востоковедения, танец и сцена все равно остались важной частью моей судьбы. И особенно дорого мне то, что благодаря этой школе, благодаря маме, мне посчастливилось самой несколько раз выступать на сцене Филармонии, во дворце ныне имени Гейдара Алиева. Эти выходы стали для меня и сценическим опытом, и особым внутренним подтверждением того, что ее труд, ее принципы, ее художественная и человеческая школа продолжаются в нас, ее детях и учениках.

Ее строгость никогда не была резкостью ради эффекта, ее требовательность никогда не унижала. Она могла быть очень строгой, но эта строгость всегда была содержательной, справедливой и созидательной. Именно поэтому она воспитывала не сломленных, а сильных; не зависимых, а достойных учеников, людей, способных нести искусство с честью.

-В воспоминаниях внучек звучит удивительная мысль: Роза ханым передавала наставления не на бумаге, а телу, осанке, дыханию. Эта семейная преемственность действительно была настолько физически ощутимой?

-Да, именно так. У мамы была редкая способность передавать смысл через пластическое присутствие. Она могла поправить руки, посадку головы, линию спины, и в этой коррекции содержался уже целый урок о человеческом достоинстве. Для нее техника никогда не существовала отдельно от характера.

Мои дочери, ее внучки, росли рядом с ней и впитывали школу даже в бытовом пространстве. Они видели, как она сидит, как поднимается, как слушает музыку, как входит в комнату, как смотрит на сцену, как замолкает перед важным моментом. У таких людей воспитание действительно происходит не столько через длинные речи, сколько через излучаемую норму.

И потому сегодня, когда они выходят к зрителю в любой стране, вместе с ними выходит и ее школа – ее строгость, вкус, мера, любовь. Это уже часть семейной и культурной генетики.

-Вы сказали очень важную и, пожалуй, болезненную вещь: в жизни Вашей мамы семья и творчество не всегда мирно сосуществовали. Между сценой и домом возникало напряжение, и ей приходилось буквально разрываться между двумя главными призваниями. Как она переживала этот внутренний конфликт?

-Это действительно был конфликт, и довольно глубокий. Мама не жила в удобной гармонии, где всё само становилось на свои места. Напротив, ей часто приходилось метаться между сценой и семьей, между профессиональным долгом и членами семьи.

Она могла быть на сцене и мыслями возвращаться домой. Могла быть дома и внутренне переживать за роль, спектакль, репетицию. Это не было слабостью. Это была цена настоящего таланта и настоящей женщины, самоотверженно неся собственное бремя.

Но, наверное, именно поэтому ее жизнь была такой честной. Она не притворялась железной женщиной. Она сомневалась, уставала, переживала, но всё равно шла вперед, не падала. И в этом - ее человеческая величина. Она не победила этот конфликт раз и навсегда, но научилась жить с ним достойно.

-Как она воспринимала славу? Ведь ее знали, узнавали на улицах, помнили ее танцы десятилетиями.

-Очень спокойно. Любовь зрителей была для нее высшей наградой, но она никогда не превращала эту любовь в предмет самолюбования. Роза ханым дорожила памятью публики, ее теплом, благодарностью, тем, что люди спустя годы вспоминали “Qaragöz”, “Tirmə şal”, “Nazlana-nazlana”, другие номера и постановки. Это действительно было для нее важно.

Но она понимала славу правильно – как знак доверия, а не как повод для тщеславия. Возможно, именно поэтому ее авторитет был таким устойчивым. Вокруг нее не было мишуры. Было достоинство мастера, чья биография выдержала испытание временем.

Она вообще жила без внутренней театральной пены. Все существенное у нее было тихим и глубоким.

-Сегодня, когда азербайджанская культура все увереннее говорит с миром, особенно остро ощущается значение фигур, создававших фундамент. В чем, по-Вашему, исторический вклад Розы Джалиловой?

-В том, что она помогла азербайджанскому танцу обрести высокий профессиональный статус, сохранив корневую подлинность. Она доказала, что национальная сценическая хореография может быть академически выстроенной, глубокой, многослойной, современной и при этом верной собственному культурному коду.

Она создала язык, на котором азербайджанский танец смог говорить с миром без переводчика. Она воспитала исполнителей, для которых форма стала этикой. Она оставила постановки, которые пережили десятилетия. Она расширила горизонты национальной сцены, органично соединяя развитие и традицию.

И, конечно, ее вклад огромен еще и потому, что она была человеком культурной ответственности. Роза ханым понимала, что искусство – это часть судьбы страны. Поэтому ей были близки и процессы государственной поддержки культуры, заложенные общенациональным лидером Гейдаром Алиевым и продолженные Президентом Ильхамом Алиевым. Она видела, насколько важно, чтобы хореографическое и балетное искусство получали внимание на уровне национальной стратегии. Для нее это было продолжением заботы о культурной памяти.

-Продвижение азербайджанской культуры за рубежом, культурные мосты. Насколько для нее была важна эта миссия?

-Очень важна. Роза ханым всегда считала, что национальная культура должна жить в диалоге, а не в изоляции. Ей было принципиально, чтобы азербайджанское искусство видели, понимали, уважали и любили за пределами страны. Она до последней минуты своей жизни радовалась всем инициативам, проектам и культурным площадкам, которые становились мостами между народами.

Для нее продвижение азербайджанской хореографической и музыкальной культуры за рубежом было делом большого достоинства. Это означало не только рассказать миру о себе, но и показать, что наша культура обладает глубиной, изяществом, философией и высоким профессионализмом. Такая работа усиливает международный культурный диалог и формирует уважение к стране через искусство.

Роза ханым прекрасно понимала, что танец способен сделать для взаимопонимания между народами порой больше, чем обычная политика и дипломатия.

-Каким был последний, самый главный жизненный урок, который Вы получили от матери?

-Что достоинство важнее внешнего успеха. Что искусство требует честности. Что любовь к делу должна подтверждаться трудом ежедневно. Что талант без внутренней опоры быстро теряет вес. Что добро, отданное миру, возвращается – иногда в учениках, иногда в детях.

И еще Роза ханым научила меня одному очень важному ощущению: жизнь, отданная подлинному делу, - это не потеря и не жертва. Это великая привилегия. Она прожила длинную, насыщенную, красивую и очень трудную жизнь в искусстве, но никогда не говорила о ней с горечью. Только с благодарностью. Это и есть, пожалуй, высшая мера человека.

-И наконец: какой Вы хотите, чтобы Розу Джалилову помнили будущие поколения?

-Как человека, который сохранил достоинство формы и достоинство духа. Как артистку, хореографа, педагога и женщину, для которой азербайджанский танец был судьбой, честью и любовью. Как мастера, сумевшего соединить национальную душу и академическую культуру в едином художественном языке.

Хочу, чтобы ее помнили не только по званию, наградам, славе и великому сценическому пути. Хочу, чтобы помнили ее меру, ее свет, ее труд, ее внутреннюю чистоту. Чтобы в каждом точном жесте на сцене, в каждом выверенном шаге, в каждой честной интонации артиста продолжалась ее школа.

Потому что такие люди уходят только физически. В культуре они остаются ритмом и уже навсегда.

Хочу также отметить, что до последних дней рядом с ней были люди, видные деятели хореографического искусства, народные и заслуженные артисты. К ней приходили, ей звонили, о ней спрашивали. Мои друзья, мои подруги, близкие, знакомые – все сохраняли к ней живое человеческое внимание.

Особенно хочу с благодарностью сказать о соседях. Они относились к ней с большим уважением и теплотой, всегда проявляли участие, заботу и доброе отношение. Для меня это очень важно, потому что любовь человека видна и в таких простых, ежедневных проявлениях.

Что бы ни происходило, они всегда высоко ценили ее, берегли ее имя, говорили о ней с почтением. И в этом тоже есть часть ее земной судьбы: Роза Джалилова оставалась человеком, к которому тянулись, которого уважали и которого окружали благодарной памятью еще при жизни.

Абульфаз Бабазаде

культуролог-японовед, 

член Союза журналистов Азербайджана,

вице-президент АКА «Симург»